ТРАВМА ОТВЕРЖЕНИЯ

Виктория Калашникова
ТРАВМА ОТВЕРЖЕНИЯ
Иногда мы живем, не осознавая, что нам нужна психологическая помощь. Нам кажется, что то мир жесток и несправедлив, что нам попадаются какие-то неадекватные люди, и ситуации, в которые мы попадаем, просто преследуют нас. Может, нам просто не везет? Попробуем разобраться.
Травма отвержения – достаточно условное название. Это механизм поведения, который формируется в детстве, когда в течение длительного времени ребенок не получает подтверждения собственной значимости, когда его поведение и проявления себя критикуют, осуждают, негативно оценивают, сравнивают с другими, не в пользу ребенка, стыдят и т.д. В крайнем варианте деспотичные родители подвергают ребенка физическим наказаниям и обвиняют своих бедах и неудачах. Угрозы: «Отдам милиционеру», «Сдам в детский дом» «Выгоню», «Зачем я тебя родила» — больно ранят ребенка. Он не может осознать неадекватного поведения родителей. Он верит. Верит, что он «плохой» и что он это «заслужил». Внутри поселяется ощущение «Со мной что-то не так», как некоторой ущербности, неуместности. Состояние отвержения становится привычным. Ребенок, а в дальнейшем, взрослый человек очень болезненно переживает свою невозможность быть значимым, такие люди все время как бы «ниже», чем остальные. Причем это уже становится фантазией самого человека. При встрече, при знакомстве, при начинающимся сотрудничестве, такого человека воспринимают вполне адекватно, во многих случаях, с симпатией, но он уже как будто «знает», как на него смотрят, что про него думают, и вот он уже готов подвергаться отвержению и быть обиженным и униженным. И как-то очень виртуозно, провоцирует ближайшее окружение относится к нему определенным образом, так, чтобы воспроизвести травмирующую, болезненную, но такую знакомую ситуацию, в которой он оказывается «отвергнутым». Привлечение определенной ситуации, в которой воссоздаются болезненные переживания детства (либо другой травматичной ситуации) называется ретравматизацией.
Травма отвержения может быть малозаметной, не такой глобальной, как при тотальном отвержении агрессивными и неадекватными родителями, она может сформироваться например, при постоянном сравнении с другими детьми, «А вот Владик уже читать умеет», мол «ты мог бы быть и получше», при постоянных упреках : «Как ты мог так поступить?», при манипулятивном шантаже родителями: «Ты хочешь меня до сердечного приступа довести?», при «навешивании» на ребенка не свойственной для детей ответственности, например, за чистоту во всем доме, приготовление пищи, за поведение другого родителя, например: «Отец пьян, иди успокой его», в общем в любой ситуации, где ребенка не принимают, а критикуют и стыдят.
Такой человек остро нуждается в одобрении и любви, но у него не сформирован навык их получать и присваивать. Если его начать хвалить, они либо подумает, что над ним смеются, либо что-то хотят, либо он сам начнет отрицать одобрение в свой адрес, уверяя, что не так уж он и хорош.
Травма управляет нами. Это ощущение, когда себе не принадлежишь. Попадая в травму, человек перестает видеть и слышать реальность такой, какая она есть на данный момент, накладывая на нее ощущения и переживания «там и тогда» Никак не поможет взывание к здравому смыслу. Если человек в воронке травмы он услышит только то, что поддерживает его состояние — отвержение, обесценивание, и обесценит и отвергнет в ответ, как собака, которую мучили будет кусать руку, которую протянули для того, чтобы погладить. Это довольно долгая, тонкая, даже где-то ювелирная работа принятия и «выдерживания» человека таким, какой он сейчас, спокойное проживание агрессии по отношению к себе. Клиент, человек попавший в травму, не сразу увидит, что его не отвергают. Он еще долго будет это проверять, более того, он будет воспроизводить и воспроизводить травму провоцируя терапевта (или группу) на знакомую реакцию. Ему будут давать тепло, а он будет слышать «какой ты гадкий».
Иногда уже очень осознанные клиенты, особенно, когда они не в ресурсе, начинают воспроизводить свой травмирующий опыт раз за разом, понимая, что он разрушает отношения, но сталкиваясь с бессилием что-либо изменить своем поведении. Попадая в травму, человек не слушается голоса разума, а разум наблюдает, с ужасом констатируя: «Боже мой, что ты творишь?»
К сожалению, человек так устроен, что будет провоцировать ситуацию ретравматизации. Для меня это долгая, медленная работа, где клиент по чуть-чуть постепенно получает новый чувственный опыт. Сначала не верит.. потом по понемногу начинает «брать», а потом и присваивать.
Человек как будто учится заново ходить, потому что формирует новый навык принятия себя, своих чувств без критики и болезненного чувства стыда в принципе за то, что он есть.
Это возможно. И реально. С помощью терапии.

Страх

1. Страх

Страх (испуг, боязнь, ужас, паника) эмоция, возникающая при обнаружении опасности. В страхе есть знание о вредном и разрушительном прошлом и стремление избежать повторения опасного опыта в будущем. Страх предупреждает о возможном нарушении граиц

Страх проективен, часто отрицает настоящее, игнорирует реальные возможности и ресурсы. Страх содержит в себе энергию для увеличения дистанции. При этом эта дистанции, в зависимости от способностей переживать страх и оценки опасности, могут быть следующими:

А. Максимальная дистанция для отдаления от опасности. Это дистанция, при которой опасность перестает быть различимой и сливается с фоном. Это реакция бегства, разрушения контакта,

Б. Переносимая и подвижная дистанция. При этой дистанции, опасность хорошо различима, но ее влияние ограничено. Этот баланс между приближением и отдалением сохраняет неизменным отношения и контакт между организмом и средой. Эта дистанция возникает под влиянием двух страхов страх приближения и страх удаления.

Страх приближения останавливает сокращение дистанции и усиление контакта, т.к. контакт несет опасность, а страх удаления останавливается угрозой разрыва контакта, а интенсивность страха колеблется вокруг зоны одновременного результирующего минимума от этих двух страхов. Фиксируется дистанция на уровне переносимости обоих страхов.

Как правило, страх связан с интересом к новизне, изменениям и возможной опасности, с желанием противостоять среде или желанием познавать среду.

Через страх удовлетворяются потребность в ориентировании и потребность в изменении («чего боюсь, того и хочу»).

Страх может быть почти непереносимым, но если в ситуации присутствует стыд, то человек не может сильно изменить дистанцию. При увеличении дистанции до опасности страх становиться переносимым, но непереносимым становится стыд, и образ Я меняется на неприемлемый, что ведет к сокращению дистанции. Так возникает колебание, при котором любая дистанция неприемлема. Для устойчивого изменения дистанции должна возникнуть другая эмоция, например, злость, отвращение, интерес.

Действия под влиянием страха:

  1. Бегство, избегание, игнорирование, отрицание
  2. Замирание
  3. Защита
    1. Нападение
    2. Контроль
  4. Прогнозирование
  5. Регрессия и беспомощность
  6. Просьба о помощи
  7. Рационализация

Страх переживается всем организмом.

Можно выделить два типа страхов:

1. Витальные страхи, связанные с Ид: Страх смерти, Страх безумия, Страх боли и болезни, Страх бессилия, голода

2. Социальные страхи, связанные с Персонелити: Страхи ситуаций: нищеты, успеха, близости. Страх переживаний: беспомощности, бессилия, унижения, ответственности, отвержения (одиночество это следствие отвержения. Экзистенциальное одиночество это данность. Бывает одинокое одиночество, следствие отвержения или утраты, и свободное одиночество.)

Страх похож на отвращение увеличением дистанции, но в страхе есть энергия для контакта с опасностью, для исследования опасности, разоблачения и победы.

Токсичный страх — это ужас и паника.

Контактный страх — страх, боязнь.

Аутичный — ужас и испуг

Эмоции

Отсюда  https://vitaliyeliseev.com/library/allarticles/vzglyad-geshtalt-terapevta-na-bazovyye-emotsii/

Эмоция — накопляемая и накопленная энергия для изменения или сохранения дистанции и процесса контактирования. Эмоция позволяет менять дистанцию до другого и варьировать интенсивность контакта.

Базовые эмоции это элементарные эмоции, которые больше ни на что не расщепляются, и сами являются составляющими остальных сложных эмоций. Это страх, злость, отвращение, печаль, стыд, вина, нежность, радость, удовлетворение, интерес, удивление, благодарность.

Аутичные эмоции это эмоции, переживание которых возможно без субъекта в среде отвращение, злость, страх, интерес, радость, удовлетворение, удивление. Контактные эмоции это эмоции к субъекту, т.е. это аутичные эмоции, но направлейные к субъекту, и еще нежность, печаль, благодарность.

Социальные или оценочные эмоции это стыд и вина.

Сложная эмоция состоит из взаимодействия простых эмоций: например, зависть состоит из злости, интереса и стыда.

Отличительной чертой базовых эмоций, является то, что они легко преобразовываются в желание и действие.

Сложные эмоции переживаются сложно, потому что они требуют одновременного удовлетворения двух и более потребностей (иногда противоположных). Каждая эмоция поддерживает свой процесс изменения дистанция и активности.

Переживая эмоцию, человек настраивает себя на определенные действия, поэтому нет. негативных или позитивных эмоций, все эмоции являются позитивными. Скорее есть способность в переносимости эмоции. И удовольствие, нежность и радость некоторые не переносят долго, а вину, обиду и злость хранят годами.

При контакте эмоция является рамками и формой взаимодействия организма и среды. Приятно/неприятно переживать эмоцию является следствием отношения человека к данной эмоции, исходя из семейного сценария и опыта. Соответственно, деление на полезная/вредная эмоция это следствие рационализации, подавления или стимулирования переживания.

Чередование напряжения и расслабления организма в среде это влияние эмоции, т.к. любая эмоция есть выражение потребности и готовит к действию, соответственно приводит к напряжению, но при этом и среда активирует в организме эмоцию. А после полного проявления эмоции и удовлетворения

потребности напряжение поля уменьшается. Таким образом, эмоции поддерживают спонтанную саморегуляцию, участвуя в процессе напряжения-расслабления.

Токсический уровень эмоции это такой уровень эмоционального возбуждения, при котором эта эмоция доминирует и тормозит появление других эмоций, разрушает контакт организма со средой, сужает восприятие до тоннельного восприятия, организует чрезмерное сосредоточение энергии без разрядки, ведёт к потере ориентировки и способности к тестированию реальности, подмене реальности на представления и фантазии о реальности. При этом возникает запредельное возбуждение и состояние непереносимости данной эмоции.

Деятельность человека и среды направлены на понижение интенсивности токсической эмоции. Токсической эмоцией может быть любая базовая эмоция. В фоне любой ситуации одновременно есть все базовые эмоции.

 

Изменения возможны…

Любые устойчивые изменения возможны, когда

  1. безопасная среда: человек знает что здесь его не покусают, не застыдят, не будут как щеночка тыкать в лужу и говорить «Кто наделал —  так себя не ведут!»
  2. уважение к сложному жизненному опыту в котором человек научился жить так. а не иначе,
  3. Доверие к тому, кто предлагает изменения и уверенность в том, что этот человек действует не в своих интересах а в моих
  4. Понятная мотивация для изменений, опять же, работает не в интересах другого а в моих собственных.
  5. Достаточно внутренних ресурсов и стабильной поддержки.

Никакие изменения не могут появиться из унижения и подпинывания. Даже если вам кажется что у пинков благая цель. Нельзя человека пинками загнать в уважение к себе и к другим.

КРАТКИЙ СЛОВАРИК ПОДДЕРЖИВАЮЩЕГО

❌Все будет хорошо! ➡️
Вот же фигня какая, а!
❌Ты вообще нормальная? ➡️
Ты растерялась, похоже?
❌Ой, да не переживай ты так! ➡️
Думаю, я бы на твоем месте тоже расстроилась
❌Да не придумывай, все у тебя в порядке! ➡️ Я тебе верю
❌Не заморачивайся! ➡️
Что ты планируешь делать?
❌Веди себя, как нормальные люди! ➡️
Чего только в мире не бывает!
❌Все справляются и ты справишься ➡️
От чего тебе сейчас становится легче?

Проективная идентификация, как основной процесс пограничной личности

Источник: https://rabota-psy.livejournal.com/1497317.html

В практике работы психотерапевта проективная идентификация, как механизм относимый многими авторами к архаичным защитам, встречается достаточно часто. О проективной идентификации пишут Nancy McWilliams, Ph.D., ABPP, Elinor Greenberg, Ph.D., Otto Kernberg, Ph.D., M.D., и многие другие авторы. При этом создается впечатление, что отчасти это обусловлено следующей тенденцией. Проективная идентификация, как способ защиты, обычно упоминается в связи с пограничным расстройством личности, либо с пограничной личностной структурой. Понятие же «чисто невротической» личности сейчас, в XXI веке, превращается уже почти что в анахронизм. А вот пациентов с пограничной личностной структурой становится все больше. Одной из причин, которой это может быть обусловлено является то, что пограничная динамика вообще достаточно характерна для современного мира. Так что же такое «пограничная личность»?

Под чертами личности, характерными для той группы пациентов, которых мы можем отнести к пограничному полюсу функционирования, я предлагаю понимать те черты, на которые указывает Nancy McWilliams: а) использование примитивных защит: отрицания, проективной идентификации и расщепления б) трудности в установлении собственной идентичности в) хроническое и острое переживание тревоги г) отсутствие доступа к наблюдающему Эго д) глубокая амбивалентность в области близости: страх перед контролем и поглощением, который перемежается невыносимым ощущением покинутости е) склонность вовлекаться в интенсивные, напряжённые и нестабильные взаимоотношения, характеризующиеся чередованием крайностей — идеализации и обесценивания.

Нет никакого сомнения в том, что базовыми защитными процессами в данном случае служат отрицание и расщепление, как доступные с наиболее раннего возраста и, соответственно, наиболее архаичные. Но, когда к ним добавляется проекция, именно их сочетание и порождает проективную идентификацию, как основную черту пограничной личности.

Но что такое в действительности проективная идентификация?

Впервые проективную идентификацию описала Melanie Klein (урожд. Райцес) в своей статье «Notes on some schizoid mechanisms» («Заметки о некоторых шизоидных механизмах») [International Journal of Psycho-Analysis. №27, 1946]. Стоит отметить, что статус проективной идентификации в психоанализе (да и не только в психоанализе) все еще оказывается неоднозначным. Некоторые авторы рассматривают ее как сочетание проекции и интроекции, но не как отдельный защитный механизм [например, см. Nancy McWilliams, Psychoanalytic diagnosis: Understanding personality structure in the clinical process. — М.: Класс, 1998.]. Сама же Кляйн шла от описания собственного Я пациента при заболевании шизофренией. Понятие «проективная идентификации» отражало для нее характерные процессы для параноидно-шизоидной позиции, переживаемой либо ребенком, либо взрослым, зафиксировавшимся на этой стадии. Фактически, здесь мы имеем дело с попыткой констеллировать в едином описании тревогу, попытку защититься и объектные отношения, характерные как для раннего детства, так и для наиболее примитивных [архаичных] слоев психики, которые так или иначе могут вновь актуализироваться при психическом заболевании у взрослого [Spillius, E. Bott. (1992) Clinical experiences of projective identification. In: Clinical Lectures on Klein and Bion, ed. R. Anderson. London: Routledge, pp. 59-73.]. Интересно то, что понятие проективной идентификации вообще не было центральной темой для статьи «Notes on some schizoid mechanisms», 1946: гораздо более обширное описание в ней получили объектные отношения.

Однако, с подачи Elizabeth Spillius, процитируем саму Кляйн: «Вместе с этими вредными, выталкиваемыми с ненавистью экскрементами, отщепленные части Эго также проецируются на мать или, как я скорее назвала бы это, внутрь матери. Предназначение этих экскрементов и плохих частей самости — не только повредить объект, но и управлять и обладать им. Постольку, поскольку мать теперь содержит плохие части самости, она ощущается не отдельным индивидом, но самой этой плохой самостью. Значительное количество ненависти, направленной против частей самости, теперь направлено на мать. Это ведет к особой форме идентификации, которая устанавливает прототип агрессивного объектного отношения. Я предлагаю использовать для обозначения этих процессов термин «проективная идентификация» [Klein, 1946: p.8]. Таким образом, мы явственно видим, что проективная идентификация в общем-то опирается на отрицание, расщепление и проекцию. Пусть это и несколько упрощенное понимание, оно необходимо для понимания общей тенденции механизма. К более тонкому описанию мы перейдем позднее.

Дело в том, что самой базовой и примитивной тревогой параноидно — шизоидной личности является страх перед уничтожением — либо снаружи, либо изнутри. Если руководствоваться принципами архаики в рамках первичных процессов и не учитывать принцип реальности, то вполне естественно было бы поступить следующим образом: произвести расщепление Эго на «плохую» (угрожающую целостности) внутреннюю часть и «хорошую» (стабильную) часть, а затем спроецировать «плохую» часть на внешний объект. Тогда такой объект (уже ставший «плохим» объектом) можно атаковать или избегать. Отрицание в данном случае служит задаче «не замечать» указанные процессы в рамках рефлексии Эго (если наблюдающее Эго вообще стабильно присутствует и наш пациент не находится на околопсихотическом полюсе функционирования). Это значительно легче, нежели переносить мучительную спутанность внутри себя самого. Кроме того, появляется возможность вообще каким-то образом обходиться с этой «плохостью», не сталкиваясь более с риском быть разрушенным невыносимой амбивалентностью изнутри. Это то, что Klein называет «управляемостью».

II

Проективная идентификация в психотерапии.

Вне всякого сомнения этот процесс широко реализуется в психотерапии. Вытолкнув из себя «плохое нечто» и спроецировав это «нечто» на терапевта, пациент может теперь воспринимать последнего как «плохую» часть самого себя. С этим уже можно как-то обходиться. Конечно, это оказывает тотальное влияние на трансферные и контртрансферные отношения. Теравпет может превращаться для пациента как в угрожающую фигуру, так и в презираемо-ничтожную. Как в пугающую, так и в отвратительную. Но никогда — в абсолютно неважную. В тот момент, когда произошло перемещение части самости в терапевта, пациент в буквальном смысле вкладывает в него часть своего Я. Поэтому, на самом деле, проективная идентификация — это еще и потрясающий акт доверия со стороны пациента. Просто это та часть, с которой он находится в настолько непримиримом конфликте, что это угрожает его целостности. Но это не значит, что эта часть ненужная — пусть это «плохая» часть Я, но это все еще Я. Постепенный терапевтический процесс, который в обязательном порядке учитывает анализ трансферентно-контртрансферентных отношений, позволяет реинтегрировать эту часть, пока еще полярную остальной части личности, «обратно в самость» пациента. Я думаю, что не ошибусь, если отмечу, что в таких случаях около 90% времени терапии начинает использоваться для того, чтобы обсудить отношения терапевта с пациентом, а не что-то за пределами самой терапии. Но только на самом деле — это еще и отношения пациента с самим собой. Если говорить образным языком, то фактически речь идет о том, что пациент выносит наружу то, с чем он не может справиться самостоятельно внутри самого себя без угрозы разрушения Эго. Это напряжение (то, что пациенты часто называют словами «Я не могу это вынести», «Я сойду с ума») и побуждает их использовать трехступенчатую схему архаичной защиты: отрицание-расщепление, проекцию, идентификацию. Терапевт в данном случае занимает роль какой-то из «плохих» полярностей. По своему опыту я знаю, что если вдруг я начинаю подвергаться атаке со стороны пациента, то, вероятно, я оказываюсь в фокусе его проективной идентификации (в качестве «плохой» части). Это хорошо для терапии, как правило, это предвестник прогресса, признак колоссального доверия. Худшее, что я могу сделать в этой ситуации — это начать агрессивно защищаться. Такая позиция не только не приведет к интеграции (с последующей реинтроекцией «отрегулированной» части самости), но, скорее, даст моему пациенту повод убедиться в том, что «плохой» объект действительно плохой, а также нестабильный и враждебный. Самой удачной стратегией на мой взгляд является подробный и феноменологически обоснованный разбор происходящего в переносе и контрпереносе, основанный на принятии.

Какую роль играет при этом способность терапевта к контейнированию переживаний пациента?

Начнем с того, что Wilfred Ruprecht Bion, последователь Melanie Klein, различал нормальную и патологическую проективные идентификации. В качестве нормальной проективной идентификации [Бион У. Р., Научение через опыт переживания. — М.: «Когито-Центр», 2008.] Уилфред Бион рассматривал такую проективную идентификацию, которая служит коммуникации. Такая коммуникация может складываться в том случае, если мать способна контейнировать как тревогу младенца, направленную на объект (обычно это ее собственная грудь), так и бета-элементы (примитивные, зачаточные элементы реальности). В этом случае мать адекватно отвечает на потребности ребенка. Любопытно, что способность сконтейнировать переживания пациента (на что указывает множество авторов, в том числе: сама Melanie Klein, Otto Kernberg, Nancy McWilliams, etc.) дает терапевту возможность прорабатывать переносные и контрпереносные отношения; фактически только и только тогда он может увидеть за «нападением» пациента попытку коммуникации, которая может быть понимаема в данном случае и как попытка переместить в терапевта определенный комплекс переживаний, чтобы последний их понял. Это, безусловно, отражает устойчивую фиксацию на детско-материнском способе коммуникации. Далее Уилфред Бион отмечает, что в случае положительного исхода, ребенок может ретроинтроектировать объект, как нечто, что может содержать в себе тревогу и не разрушиться — это становится для него основой способности самому действовать таким же образом. Но если этого не происходит, то это становится предпосылкой для невозможности ребенка переносить тревогу, а тогда он вынужден прибегать к архаичным защитам, начиная, например, с отрицания-расщепления. То же самое (с поправкой на возраст и накопленные способы защиты) справедливо для терапии порграничного или околопсихотичного пациента.

IV

Разница между проекцией и проективной идентификацией.

При всем при этом нельзя не отметить, что существует некоторая путаница с понятиями проекция и проективная идентификация. Главный тезис этого различия заключается в том, что в случае проективной идентификации происходит не столько проекция, понимаемая, как «накладывание импульса на объект», а, скорее, «внедрение внутрь объекта» частей Эго. Это характерно для параноидно — шизоидный позиции по отношению к объекту и отвечает ее ведущим потребностям: контроль и овладение объектом. Это характерно и для восприятия терапевта, как части собственной самости пациента, в том случае, если речь идет уже о терапии, а не об отношения ребенка и матери. Здесь вроде бы все понятно, но откуда же тогда берется термин «проекция», который вроде бы должен описывать отдельный процесс? Оказывается, все дело в том, что Karl Abraham в 1924 году сформулировал представление о маниакально-депрессивных пациентах, где он оперировал своими наблюдениями за их клиническими состояниями, которые проходили циклы: «проекция» — «восстановительная интроекция объекта». Это представление получило очень широкое распространение в Англии, «…поскольку многие аналитики из Лондона бывали в Берлине с целью личного анализа у Абрахама (Джеймс и Эдвард Гловеры, Аликс Стрэйчи, и сама Кляйн приехала в Лондон после смерти Абрахама). И поскольку в 1920-х и 1930-х годах развивалось всестороннее понимание объектных отношений, закрепилось абрахамовское представление о проекции: проецирование во внешний мир внутреннего объекта» [Хиншелвуд Р.Д. Проективная идентификация — Журнал практической психологии и психоанализа. — 2006. — №3]. То есть, по сути, речь идет о том, что формально было бы правильно говорить о том, что «проекция — это проекция на внешний объект внутренних импульсов», в то время, как «проективная идентификация — это внедрение во внешний объект части собственного Эго». С другой стороны, Хиншелвуд Р.Д., автор «Словаря кляйнианского психоанализа» [Словарь кляйнианского психоанализа. / Пер. З. Баблояна, науч. ред. И.Ю. Романова.. — Москва: Когито-Центр, 2007. — 566 с.] отмечает: «…Я не считаю важным проводить различия между проекцией и проективной идентификацией. Кляйн, на мой взгляд, добавила глубину и содержательность к фрейдовской концепции проекции, подчеркнув, что проецирование импульсов невозможно без проецирования части Эго. Это предполагает расщепление, и далее эти импульсы не исчезают после проецирования; они проникают в объект и искажают восприятие объекта» [там же]. Поэтому такое разделение становится условным — при по-настоящему глубоком понимании процесса проекции.

Подведем итоги. Проективная идентификация была описана в данной статье как ведущий механизм при формировании пограничной личностной организации. Этот защитный механизм имеет трехступенчатую структуру: отрицание-расщепление, проекция, идентификация. По сути, он представляет из себя способ хоть каким-то образом обходиться с невыносимыми для самого себя частями Эго без угрозы саморазрушения для пациента. В психотерапии возможна реинтеграция «плохих» частей Эго при условии высоких возможностей к контейнированию у терапевта и ясного понимания происходящего, как попытки коммуникации со стороны пациента как с терапевтом, так и с самим собой. Проекция и проективная идентификация отличаются тем, что в первом случае мы имеем дело с «накладыванием» частей Эго на объект, а во втором — с «внедрением».

Николай Медведев сооснователь The Sun Центр групповой психотерапии